Двадцатый век. Д.Демин

01 20 век ФоксДвадцатый век. Крест-накрест, два креста. ХХ век.

Великие 100 лет. Нет, не полетом человека в космос. Не изобретением компьютера. Не грандиозными зданиями, и не овечкой Долли.

Время, которое предельно остро и бескомпромиссно пробовало поставить человека лицом с самим собой. Без макияжа и без гламура. Пыталось сколько возможно стянуть, опустить человека с пьедестала непогрешимого чувства собственной важности и значимости. Определяемого, как многие считали (и продолжают считать) этими несколькими миллиметрами серого вещества коры головного мозга. Все это непрестанное чувство прогресса, развития, постоянного углубления знания человека о природе – и, значит, контроля над ней.

Все это было опрокинуто навзничь, растоптано, попрано и перевернуто с ног на голову за несколько десятилетий двадцатого века. Войны-громадины. Сталин и Гитлер (чьи выдуманные имена уже почти не воспринимаются нами, как звуковые и буквенные обозначения предельно конкретных человеческих существ, по плоти и крови – мы их видим уже почти… брендами эпохи, что ли…) – и под ними десятки и десятки таких же, но чуть меньшего масштаба, монстров. Еще более неправдоподобно-жестокие гражданские войны, вспышками то там, то здесь, облетевшие за это время пол-земного шара.

Что все это было? О чем? Зачем?

И – кто творил все это?

Мы не хотим думать об этом. Для этого нужно подняться – над собой, над своим временем, над своей мучительной бедой, что поцарапали дверь у машины. Увидеть, что это БЫЛО. И от этого не скрыться давностью лет. Несовпадением национальностей. Культурными различиями.

Люди, которые творили это, творили в нашей стране, в той Москве, в которой я вырос и живу. Поступь их сапогов помнят платформы центральных станций московского метро – Лубянки и Красных Ворот, Охотного Ряда и Чистых Прудов.

02 katynРасстреливали. Пытали. Сдирали кожу. Наши деды и прадеды. Друг с друга сдирали.

Но мы мертвы внутри, бессовестно мертвы, если не понимаем главного. НЕ наши деды и прадеды писали доносы, ссылали в лагеря и до изнеможения мучили других наших дедов и прадедов.

НЕ они это были. Это были – МЫ.

Я еще не открыл глаз и не отпустил мамину сисю изо рта, если не понимаю, что те безумные, нереальные, нечеловеческие страдания, которыми одни люди истязали других – их творил Я. И не отвлеченный какой-то, условный «я». И не «я» из «прошлой жизни» (конечно же а до этого я еще был Львом Толстым, а до этого – царицей Савской…). Это был и есть тот самый «я», чье лицо я ежеутренне встречаю над стаканом с зубной щеткой и пастой.

… я сам помню себя в 15-17-20 лет. В моей семье не было никакого религиозного воспитания. Никто не говорил мне про это. Но я помню, сколько слез и соплей я выдавал ночами в подушку. Когда снова слышал или читал про гражданскую, первую мировую, Сталина, Гитлера, вторую мировую – и так далее. Не от чего-то личного, не от жалости, не от гнева на кого-то, не от ненависти к кому-то. А от нереального, превосходящего все мои возможности вместить это, чувства Боли, которое разлито по миру. От того, что все это НЕ было «тогда» (а «сейчас» этого нет, у нас мир и демократия), от того, все это НЕ были «другие люди» («недоразвитые»). От того самого простого факта, который сидел прямо в сердце. Это Я – убивал и насиловал. И это «Я» – оно сейчас и здесь. В этой квартире. В этой комнате. В этой кровати. Под этим одеялом. Под этими ребрами. Прямо между легкими – и чуть вглубь.

И еще чуть выше, больше оглядываясь назад. Это Я – Иван Грозный, ночами разбивающий лоб в молитвах, а днями варящий людей заживо. Это Я – Нерон, томно развалившийся под опахалами рабов, наблюдаю новомодное освещение ночных улиц – горящие факелы из первых христиан. Это Я – безымянный грек, индус, вавилонянин, наслаждаюсь и упиваюсь мучением человека рядом…

Фашистские нелюди, насиловавшие наши села – там Я. Но Я – это и матери этих мальчишек, сердца которых раздавлены извещением, что сын погиб за фюрера в далекой восточной стране. Потому, что не важно, кто, где, когда. Потому, что слезы матери о сыне – везде одни и те же. И зверства их мальчиков – точно так же.

Внутри человека живет Зверь, лакает собственную кровь и ждет. Это не прерогатива какой-то нации, касты или религиозной группы – иметь его внутри. Таков каждый человек. Каждый. Таков – я.

03Мы можем прочитать (или, если повезло – услышать своими ушами) о каком-нибудь 80-летнем монахе, полвека прожившем в монастыре, который все это время только и выполнял разные послушания и молился. И удивиться его словам о том, насколько же он грешен, насколько же он черен внутри, насколько ему страшно предстать перед Богом таким нечистым. И, конечно, посчитать это либо «показухой», либо просто нервным расстройством, развившимся за столько лет уединения от «нормальной жизни». Но беда наша в том, что не хотим мы видеть, что именно такие люди – они и есть самые нормальные (из тех, хотя бы, кого мы можем без особого труда найти и увидеть в этой жизни). Потому, что они – чистящие и скребущие себя ежедневно молитвой и постом, они – светлые, почти безгрешные в сравнении с «обычным человеком» люди, это они – ежедневно держат этого Зверя в руках так, как я только что взял в руки шариковую ручку, чтобы записать чей-то адрес, это они – знают его, как я знаю содержимое своих карманов. Этот Зверь – пред каждым из них, как на ладони, эти грехи человеческие, эта чернота и мрак этот. Монахи эти – они сами уже почти «свет от Света», но оттого так и ярок контраст со все еще цепляющимся за Душу монстром. Который был, есть и будет. Который сейчас и здесь. В каждом из них. Они – это знают.

Мы – не хотим об этом знать. Думать об этом. Знать этого не хотим. И даже приоткрывать дверку в эту каморку в себе не желаем зачастую.

В каморку, где живет наслаждение чужим человеческим страданием.

Ведь никто не распинал лошадей. Никто не сжигал коров. Не запускал муравьев в желудок кошек. Лишь детки малые, кровинушки-наши-мы-сами, в меру своих крошечных силенок, все-таки дерут крылья бабочкам и лапки кузнечикам. Но это просто временное. Когда они вырастут – их не удовлетворит страдание животного, даже мысли такой не возникнет. Нет. Этому Зверю нужен будет другой человек. И собственное возвышение – за счет страдания и беспомощности другого. О, как упоительно это может быть. Было и есть. Примеров тому история хранит тысячами. Примером тому – наше собственное сердце.

Давайте остановимся хоть на минуту. Поднимемся над собственным городом. Над собственным временем. Над собственным нелепым и бесконечно малым страданием, от которого мы ноем и скулим. Оглянемся назад и вместим, сколько сможем, боль, которую век от века люди творят друг другу. А потом опустимся в самую глубину своего сердца. И положим к себе на ладонь собственные грехи. Ненависть (искорку, вспыхнувшую, когда нас подрезали на дороге). Гнев (что-то трепыхнувшееся внутри, когда ребенок изрисовал ковер фломастером). Блуд (когда я искоса поглядываю на чужую женщину). Гордыню (неумение выслушать совет отца). Зависть (когда я в щелочку смотрю, сколько к другому преподавателю пришло учеников). И так далее. Не нужно войны, чтобы Зверь вышел на поверхность. Он, на самом деле, управляет бОльшей частью наших повседневных реакций на этот мир. Все наши рефлекторные «козел», «сам знаю, как надо», «не учите меня жить», «ну я ж не монах», «а он первый начал», все это – музыка одного и того же композитора. Чьи «лучшие» арии – символизируются крестом Христовым. Композитор, который кажется непобедимым.

Но это не так.

«В доме спит Зверь, в доме ждет Ангел. В доме далеко до утра» – это из песни Гребенщикова. И в этом – все, о чем я сейчас пишу. В каждом доме, в каждом из нас. Спит, не сжигает на костре, не распинает, сейчас, пока. Зверь, вся наша чернота и бесовство. Но и там же. Ждет. Ждет Ангел, Свет, Истина и Жизнь в каждом из нас. Просто ждет, что мы перестанем кормить Зверя – своей же кровью. И ох, как далеко до утра в этом доме. Но далеко – именно до утра. А утро – придет. Мы знаем это. Знаем. Что хоть ночь только началась – то утро это не вероятностное событие. Оно придет. Хоть пока и так далеко от большинства из нас. И Ангел – ждет, здесь же, рядом, просто протяни руку…

Это нельзя забывать. От этого нельзя отворачиваться. Еще хуже – искать и находить везде и всегда «своих» и «чужих». Искать надо в себе и чистить выгребную яму – самого себя. Нет тех, кому это не нужно, в ком этого нет – вспомните монахов. Должно быть стыдно, больно и страшно от того, что в нас есть. Если это не так – глаза еще плотно закрыты и колыбельная поется над моей головкой, в которой пока не заросла дырочка большого родничка…

One thought to “Двадцатый век. Д.Демин”

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Я не робот.